So It Goes

…Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть, мертв или жив?..

И.Бродский «Натюрморт»

«Есть официальная статистика. Ежегодно в России исчезает бесследно от 30 до 40 тыс. человек. То есть большой стадион, заполненный до отказа. …И никто не знает, куда. Следов нет, трупов нет…Человек может исчезнуть в маленьком городке. При свете дня», - так говорит следователь Сергеев (С. Сосновский), герой фильма «Юрьев день» (реж. К. Серебренников, 2008). Оперная дива Любовь Васильева (К. Раппопорт) приезжает вместе с сыном (Р. Шмаков) проститься с родиной в маленький город Юрьев, в котором прошло ее детство. Люба талантлива, известна, богата. В этом самом городе сын ее пропадает. И Люба начинает его искать.

Фильм Кирилла Серебренникова «Юрьев день» дается не сразу. Драма, детектив, философская притча, фильм ужасов, фильм-страшный сон? Сложно сразу дать точную характеристику. Острые сосны в небо. Острая линия дороги. Первое впечатление, что актеры играют далеко не в полную силу, не «живут» героями, а зачитывают монологи по ролям. Диалог героев: «Ты меня никогда ни о чем не спрашиваешь, делаешь, как тебе хочется, и всё. Как будто меня нет» - «Хорошо, ставь [свою музыку]». Есть психологически очень страшные кадры. Парень в черном пальто на фоне белой равнины, занесенной снегом. Острая, визжащая, пугающая музыка. На голову парня накинут капюшон. Звук – словно ногтем по стеклу. Долго и протяжно. Остовы полуразрушенных домов. Напряжение нарастает. Острые деревья. Острая фигура сына героини. Туман. Потом появляется старуха с безумным взглядом, она толкает тележку, и опять этот страшный скрип. Парень в капюшоне похож на смерть. «Мы приехали лет на 20 назад», - говорит Люба (и эта фраза, как окажется потом, одна из ключевых в фильме). «Растворись в воздухе Родины», - говорит мать сыну. «Воздух везде один….(и тихо) Ну хорошо, попробую в нем раствориться», - отвечает он. И растворяется, пропадает, нет его. Как потом скажет местный следователь Сергеев: «Растворился, словно не был». А может, и правда не было его?

Что чувствует мать, когда теряет собственного ребенка? Сначала, она думает, что вот, появится он, наверно в машину пошел, или за углом где-нибудь. Но нет его. Вот и Люба в ужасе мечется по городу. В поисках сына она оказывается в рюмочной. Там ее окликает какой-то мужчина (тот самый Сергеев): «Люся!» «Я не Люся», - отвечает она. А Люся, по словам того мужчины, «сначала полы мыла в …больнице, в хоре пела, прятала краденое, бродяжничала». И вроде бы не похоже это на оперную певицу в шляпке и норковой шубе, но что-то не дает покоя.

Сына всё нет. Пока же жизнь начинает открываться Любе. Люди, которых сохранность ковра волнует гораздо больше утопленника. Люди, которые твердо знают: лечат дома, а в больницах - умирают. Водка. Еще по одной. Темные дома. Муж алкоголик. Нет мужа вовсе. Грубоватые, но добрые, в общем-то, люди. Такова Россия. И героиня продолжает меняться. На ней уже не нелепая шляпа, а платок грязного цвета, столь же нелепый, но такие носят там все.

Огромное впечатление производят визуальные образы в фильме. Работа со светом и цветом достойна высших похвал. Темная женщина-ворон Люба бежит в ночи, машет руками, она в отчаянии, и в этот момент похожа на дикую встревоженную птицу. И, конечно, вспышка-озарение при разговоре с отцом Арсением. Прекрасна сцена с горящей елкой. Пылающее дерево, оконные рамы-кресты. А за окном, в комнате, телевизор, и на экране Любовь Васильева, поёт. И вот что замечаешь: если в начале фильма герои какие-то пластмассовые, неживые, и игра актеров не цепляет, а даже как-то отталкивает, то ближе к середине фильма всё меняется. Герои оживают. Ксения Раппопорт уже вовсе не Ксения Раппопорт, а самая настоящая Люба Васильева, которая потеряла сына и хочет плакать, да только «не плачется». Это та самая Люба, которая смотрит на больного туберкулезом заключенного глазами, полными боли, и говорит ему: «Я сына ищу, у меня сын пропал». А он отвечает: «А ты усынови меня, теть, я хороший». Героиня продолжает меняться. И вот она уже красит волосы «Интимным суриком», которым красятся все «бабы в городе», потому что дешевый. И вот она уже плещет кипятком в лицо пьяному мужику, чтобы не лез. Она моет полы в больнице для заключенных-туберкулезников и носит туда передачи с едой. В начале фильма ее спрашивают: «Вы случайно по телевизору не выступали?» Она отвечает: «Да». В конце фильма тот же вопрос. Ответ: «Это была не я». Заключенные говорят ей: «А ты смелая, даром что москвичка». И Люба отвечает: «Где ты видел таких москвичек, плевки за тобой подтирать?» Они: «А как тебя зовут-то?» Она: «Люсей». Вот так вот.

А потом она омывает и обрабатывает раны одного из заключенных. Дует на них, гладит, шепчет что-то. И он говорит ей: «Мамочка». И в этот момент вспоминается окончание стихотворения И. Бродского «Натюрморт»:

В самом начале фильма Люба замечает, что приехали они с сыном будто лет на двадцать назад. Учитывая то, что сыну-то ее как раз двадцать лет и есть, то приехали они туда, где сына ее быть и не должно. Вот он и исчезает. То есть сюжет с таинственным исчезновением сына – обманный маневр, попытка (и весьма удачная, надо сказать) увести зрителя в сторону, заставить полфильма переживать, найдется сын, или нет, гадать, куда же он пропал, переживать за героиню, которая своего сына безуспешно ищет. И только если убрать сына, его поиски, всех этих рассеивающих внимание, добавляющих детективной загадочности сыновей-двойников, следователя (который и не следователь вовсе, а бывший заключенный) с вечными догадками, появляющимися случайно и неправдоподобно быстро и легко, всякие страшные «предзнаменования» (мертвая птица на дне замерзшей реки), то останется героиня фильма, наедине с собой. И в поисках уже не сына, а себя. В самом деле, в город-то этот она приехала уж точно не только для того, чтобы сыну его показать. Ей самой это было важно. В начале фильма – полная дисгармония: и в звуке, и в картинке, и в игре героев (а ведь сын-то еще никуда не пропадал). В конце фильма – гармония во всем, и в цветовом оформлении кадра и в музыкальном сопровождении (Люба-Люся теперь не только полы в больнице моет, но и в хоре поет). Фильм-притча о душе человеческой. О смирении, любви, вере и поиске. Себя.

Damn it,  да почувствуй же ты, что живой.

Жизнь вокруг тебя выпуклая, острая, вкусная.

Ты со мной. Круговерть отвесная.

Я с тобой. Ясноглазая муть.

И умение видеть ту самую суть,

Жуть как редко, но в самых-самых.

Добродушие. Легкость. И смех без причины.

За превосходство минут над тем, что пройдет.

И за яркость чувств. Бешеную и сильную.

За тебя и меня. За нас. Теплоту внутри. Не злобу.

И ценность чувств. Яркость, которую оценили мы.

Как ни странно, но это правда так.

Это молодость. Год за месяц, вечность – сейчас.

Между тем, прошел час.

А в толпе че гевары-титаны, бразильский флаг и бутылка виски. Голые торсы.

Это румба de Barcelona. Без всякого фарса. Life.

Я тоже их не люблю.

Но с полным презрением, читая их, в конце концов

Обнаруживаешь какую-то крупицу подлинного

Марианна Мур (1887 – 1972)